Семейная история
Вместо предисловия
Почти как в старой сказке, у Гаврилы Егоровича Огурцова было три сына — Игнат, Сафрон и Степан.
Только в нашей семье эту сказку уже никто не знал целиком.
Мы знали двух братьев — Сафрона и Степана. От них, как нам казалось, и пошли две известные нам ветви Огурцовых. Сафрон был моим прадедом. Имя Степана сохранилось благодаря семейным воспоминаниям о войне и его гибели.
А третий брат словно исчез.
Не из жизни. Из семейной памяти.
Его звали Игнат.
Когда я начинала этот поиск, я не знала, что буду искать Игната. Я вообще не собиралась восстанавливать историю огромного рода на два с лишним столетия.
У меня была гораздо более простая цель.
Я хотела узнать даты жизни своего прадеда Сафрона и сделать небольшую табличку на старый безымянный крест, под которым он похоронен.
Но один документ потянул за собой другой.
За одним именем открывалась семья. За семьёй — другая деревня. За одной метрической записью — следующая.
Потом появились ревизские сказки, переписи, карточки ЗАГС, военные документы, старые адреса, имена помещиков, сведения о переездах.
И постепенно из нескольких известных мне родственников выросло огромное дерево.
Самое удивительное, что произошло это очень быстро. Основная часть расследования уместилась примерно в один месяц.
Иногда за один день происходило несколько открытий подряд. Я ещё не успевала привыкнуть к одному, как появлялось следующее.
Это было психологически трудно не потому, что мне было плохо. Наоборот. Мне было слишком хорошо.
Слишком много радости, удивления, потрясения одновременно. Иногда приходилось буквально останавливаться, закрывать документы, уходить от компьютера, давать себе несколько часов, чтобы привыкнуть к тому, что только что открылось.
Потом я возвращалась. И снова находила что-нибудь.
Так на одном дыхании возникло это дерево.
Но оно не закончено. И я теперь понимаю: закончить его, наверное, вообще невозможно. Можно только продолжать.
От безымянного креста
Началось всё задолго до настоящего архивного поиска.
Больше шести лет назад мы с сыном и племянником Иваном поехали туда, где когда-то находилась деревня Рубежня.
Там выросла моя мама.
От самой деревни уже почти ничего не осталось. Поля, поляны, высокая летняя трава, редкие следы прежней жизни.
А мы искали камень.
Когда-то большой камень лежал у порога дома, в котором выросла мама. В девяностые годы она сама показывала мне это место. Я видела камень и запомнила его.
Мне казалось, что я смогу найти его снова.
Мы долго ходили по полянам, раздвигали высокую траву, пытались понять, где когда-то стоял дом.
Не нашли.
Прошли годы. Всё изменилось. Дом исчез, сама деревня исчезла, и камень словно растворился вместе с ними.
На обратной дороге мы проезжали мимо старого почерневшего домика. Я сразу его узнала.
— А здесь была школа, — сказала я. — Мама сюда ходила в первый класс.
Когда-то в детстве я и сама бывала в этом доме вместе с мамой и тётей. Теперь он стал обычным жилым домом.
На пороге сидела пожилая женщина.
Я предложила сыну и племяннику спросить, не знают ли здесь, где раньше жили Огурцовы. Но мальчишки застеснялись.
В это время из дома вышла женщина средних лет.
Тогда я вышла из машины сама, извинилась и спросила:
— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где здесь когда-то жили Огурцовы?
Она ответила так просто, словно речь шла не о людях, исчезнувших отсюда много десятилетий назад:
— А вот следующий дом.
И показала на маленький синий домик, который мы только что проехали.
Мы переглянулись. И решили: если сейчас не пойдём — возможно, никогда уже не узнаем, кто там живёт и что они помнят.
Во дворе хозяйничали две женщины.
Я спросила:
— Вы Огурцовы?
Конечно, фамилию Огурцовы они уже не носили. Но сразу поняли, о чём я спрашиваю.
— Да.
Так мы познакомились с Людмилой и Мариной, родными сёстрами, дочерьми Ольги Михайловны Огурцовой, правнучками Степана Гавриловича Огурцова.
А я была правнучкой его брата Сафрона.
Так совершенно случайно встретились две ветви одной семьи.
Людмила и Марина знали старую Рубежню гораздо лучше нас. Они жили неподалёку и ещё застали, как деревня постепенно пустела.
Они показали место, где когда-то находился постоялый двор, который держали Огурцовы.
Рассказывали то, что слышали от старших: что до войны семья жила крепко, много работала, держала большое хозяйство, сеяла хлеб.
А потом сказали:
— Мы знаем, где похоронен ваш Сафрон.
Кладбище находилось рядом, в Соколове.
Я попросила поехать туда сразу. Мне очень хотелось, чтобы это место увидели мой сын и племянник.
На кладбище нам показали старый крест.
Без надписи. Без имени. Без дат.
Просто старый крест среди семейных могил.
И именно тогда у меня впервые появилась мысль: на этом кресте должна быть табличка.
На ней должно стоять имя: Сафрон Гаврилович Огурцов. И годы его жизни.
Но я не знала тогда ни года его рождения, ни даты смерти. Вообще ничего.
Я даже не представляла, где это искать и сохранились ли такие сведения.
Была только одна простая мысль: человек не должен лежать под безымянным крестом, если его имя можно вернуть.
В тот же день произошла ещё одна удивительная вещь.
Людмила и Марина сказали, что не знают, где похоронен их прадед Степан.
А это знала я. Вернее, знала с детства и только теперь поняла, о ком именно шла речь.
Моя тётя Маша — старшая сестра мамы, Мария Сидоровна — рассказывала о родственнике, похороненном у Вечного огня в Сафонове.
В семье знали и историю его гибели зимой 1942 года.
И вдруг всё соединилось: это был Степан Гаврилович Огурцов.
На следующий день мой сын сходил в военкомат и получил выписку из Книги памяти.
Так появился один из первых документов нашей будущей семейной истории.
А потом жизнь снова отодвинула поиск. Прошла пандемия. Были семейные дела. Прошло около шести лет.
Но безымянный крест остался у меня в памяти.
Возвращение к поиску
Через несколько лет что-то вдруг снова вернуло меня к Степану.
Я написала в архив.
И получила официальный документ — копию приказа партизанского отряда, в котором был описан подвиг Степана Гавриловича Огурцова.
Мне сразу захотелось показать его Людмиле и Марине.
Я позвонила им спустя почти шесть лет. И была необыкновенно тронута тем, что мой номер у них сохранился. Они сразу меня узнали.
Мы встретились.
Мне хотелось не только передать им документ о Степане, но и заново записать родственные связи. Старую бумажку с моими записями я за эти годы потеряла.
Мы снова сидели и вспоминали: кто чей ребёнок, сколько было детей, кто от кого происходит.
И тогда Людмила и Марина показали мне две архивные карточки, которые им прислала родственница из Санкт-Петербурга.
На одной была семья Степана. На другой — семья Сафрона.
Состав хозяйства. Возраст. Жёны. Дети.
Сейчас, после сотен просмотренных страниц, эти карточки могут показаться мне обычным источником.
Но тогда они были дверью.
Впервые я увидела свою семью не только в воспоминаниях, а в настоящем документе.
Людмила и Марина дали мне контакт своей родственницы.
И с этого дня началось настоящее расследование.
Я тогда ещё не представляла, что буквально через несколько недель узнаю людей, о существовании которых никто из ближайших родственников даже не подозревал.
«Бабушка, я тебя нашла»
Начать захотелось с самых близких.
Я стала искать метрические записи о рождении своего деда Сидора и бабушки Анны.
Деда нашла.
А с бабушкой было сложнее.
Я почти ничего не знала о её семье. Только то, что она была сиротой и что отчество у неё — Фёдоровна.
Мне отчаянно хотелось узнать, как звали её родителей.
В метрической книге по деревне Высокое я нашла подходящую запись об Анне Фёдоровне. По всем признакам — моя.
Но полной уверенности не было.
Я помнила только, что день рождения бабушки был в сентябре. А ждать мне уже не хотелось.
Утром, около восьми часов, я села в машину и поехала на кладбище в Высокое. Оно находится совсем недалеко.
Подошла к памятнику.
На памятнике стояло: 8 сентября.
В метрической книге: родилась 7 сентября, крещена 8 сентября.
И я сказала вслух:
— Бабушка, я тебя нашла.
Наверное, это и была моя первая настоящая архивная победа.
В этот момент у бабушки вдруг появились родители. Появилось имя её матери. Появилась ещё одна ступенька назад.
И я впервые испытала то чувство, которое потом стало повторяться всё чаще: когда несколько слов в старой книге вдруг делают родного человека ещё ближе.
Когда ревизские сказки становятся настоящими сказками
Потом были метрические книги. Очень много метрических книг.
Сначала каждая новая находка вызывала настоящее ликование. Я читала, сохраняла, выписывала.
Потом начали уставать глаза.
Мне хотелось хотя бы ненадолго отвлечься. Но отвлечься от самой семейной истории уже не получалось.
И тогда я решила «отдохнуть» от метрических книг и открыла ревизские сказки. Очень своеобразный отдых.
Именно они, пожалуй, дали мне самые сильные переживания за всё время поиска.
Первый раз открываешь страницу — ничего.
Какие-то колонки. Непонятные фамилии. Старый почерк.
Думаешь: нет их здесь.
Закрываешь.
Потом возвращаешься. Читаешь спокойнее.
И вдруг: Господи, вот же они!
Как я могла не увидеть?
Так случалось не один раз.
И постепенно люди начали переходить из ревизии в ревизию.
Вот человек молодой. Вот через несколько лет он старше. Вот у него появилась жена. Вот дети. Вот напротив кого-то написано: умер. Вот кого-то перевели в другую деревню. Вот кто-то вдруг стал приёмышем в чужой семье.
И в какой-то момент я поняла, что читаю эти документы уже совсем не как таблицы.
Недаром они называются ревизскими сказками.
Для меня они действительно превратились почти в сказку — только настоящую.
Входишь в эту странную страну старой бумаги и вдруг начинаешь проживать рядом с людьми кусочки их жизни.
И одним из таких людей стал для меня Егор Егорович.
Егор Егорович. Человек, без которого не было бы нас
Среди всех людей, которые появились передо мной из глубины старых документов, Егор Егорович почему-то стал мне особенно дорог.
Сначала было только имя.
Потом, переходя от одной ревизской сказки к другой, я стала понемногу прослеживать его жизнь.
Его отцом был крепостной крестьянин Егор Михайлов.
И в ревизии 1811 года рядом с маленьким Егором стояли слова, которых я совсем не ожидала увидеть: «внебрачно рожденный».
Мне пришлось несколько раз перечитать эту строку.
Незаконнорожденный ребёнок. И при этом известно имя его отца.
Для меня в этом оказалось очень много.
Егор Михайлов умер, когда ребёнок был совсем маленьким. Конечно, говорить о долгом воспитании сына отцом невозможно.
Но главное для меня в другом.
Мальчик не оказался безымянным ребёнком неизвестного происхождения. Он записан рядом с отцом. Он назван его сыном.
Егор Михайлов признал его своим.
И я вдруг поймала себя на совершенно неожиданном чувстве гордости.
Даже в той далёкой крепостной семье незаконнорожденный ребёнок не оказался вычеркнутым из рода.
Отец не отказался от него.
Его имя осталось рядом с именем сына в документе — и через два столетия именно благодаря этому мы можем видеть связь между ними.
Кем была мать Егора Егоровича, я пока не знаю.
В ревизии 1811 года женщины вообще не записывались. В дальнейших документах её след пока не найден.
Возможно, эта тайна так и останется одной из белых страниц нашей семьи.
А в ревизской сказке 1816 года я увидела ещё одну запись: Егор Егорович назван приёмышем Данилы Иванова.
Кто был этот Данила Иванов? Родственник? Близкий человек семьи? Почему именно у него оказался мальчик? Этого я пока не знаю.
Но мне каждый раз хочется мысленно сказать этому человеку: спасибо.
Спасибо Даниле Иванову за то, что рядом с ним оказался этот ребёнок.
Потому что Егор вырос. Создал семью. У него появились дети. Потом внуки.
И от него пошла та цепочка поколений, которая через его сына Гаврилу, потом Сафрона, потом моего деда Сидора приводит ко мне, к моим детям и ко множеству других людей на этом дереве.
Если бы судьба этого маленького незаконнорожденного и рано осиротевшего мальчика сложилась иначе, огромной части нашего дерева просто не существовало бы.
Наверное, поэтому мне стало его как-то по-матерински жалко.
Он жил больше двух веков назад. Я никогда не узнаю, каким был его голос. Как он выглядел. Что любил. Чего боялся.
Но мне кажется, что я знаю о нём что-то очень важное.
Он выжил. Он продолжил род.
И мы есть потому, что когда-то был он.
Поэтому мне хочется, чтобы человек, который когда-нибудь станет рассматривать наше дерево, не проскочил имя Егора Егоровича глазами.
Остановитесь. Посмотрите на него.
За именем и цифрами стоит когда-то маленький мальчик с очень непростой судьбой.
И вокруг этого мальчика сегодня выросло огромное дерево потомков.
Дорога из Коровино в Рубежню
У Егора Егоровича есть ещё одна особая роль в нашей семейной истории.
Именно с ним связан тот момент, когда история наших Огурцовых переходит из Коровино в Рубежню.
Первые поколения семьи, которые мне удалось найти, жили в Коровино.
Там мы видим Михаила Фёдорова. Его сына Егора Михайлова. Там рос и сам Егор Егорович. Там появились его дети.
А затем в документах появляется короткая запись о переводе: из деревни Коровино в деревню Рубежню.
Год — 1840.
Всего несколько слов.
Но для меня это одна из важнейших строк во всей семейной истории.
Потому что с этого момента начинается более чем столетняя жизнь Огурцовых в Рубежне.
Туда Егор Егорович приходит уже взрослым человеком со своей семьёй.
Там живёт его сын Гаврила. Там появляются следующие поколения. Там живут Сафрон и Степан. Там растёт мой дед Сидор. Там рождаются и растут его дети. Там проходит детство моей мамы.
И спустя почти два века после того перевода я приезжаю туда со своим сыном и племянником и хожу по высокой траве в поисках камня, лежавшего когда-то у порога маминого дома.
Иногда один старый документ неожиданно соединяет начало и конец истории.
В 1840 году Огурцовы только приходят в Рубежню.
А через много поколений их потомки приезжают на место исчезнувшей деревни искать след своего дома.
Рубежня постепенно опустела. Исчезли дома. Исчезли улицы. Заросли места, где когда-то кипела жизнь.
Но память о людях оказалась долговечнее самой деревни.
Когда спустя столько лет я спросила: «Где здесь жили Огурцовы?» — никто не пожал плечами. Никто не сказал: «Не знаем таких». Мне просто показали: вон тот дом.
Значит, более чем сто лет жизни семьи не исчезли бесследно.
Огурцовых здесь помнят до сих пор.
И мне особенно дорого понимать, что начало этой долгой рубежненской истории связано именно с Егором Егоровичем. С тем самым когда-то незаконнорожденным мальчиком.
Земля и её хозяева
Но чтобы понять жизнь наших самых ранних предков, нельзя забывать ещё об одном обстоятельстве.
Они были крепостными крестьянами.
До отмены крепостного права их жизнь была связана не только с деревней и собственной семьёй, но и с владельцами земли.
Поэтому рядом с именами Огурцовых в старых документах постоянно возникают другие фамилии — фамилии помещиков.
В конце XVIII века Коровино и Рубежня находились в одном большом владении.
В экономических примечаниях того времени село Благовещенское вместе с деревнями Рубежня, Коровино и Катерево входило в межевую дачу №36, принадлежавшую Ивану Юрьевичу Храповицкому.
Именно в это время, в 1782 году, в Коровино мы находим самую древнюю на сегодняшний день запись нашей семьи: Михаил Фёдоров, 45 лет, и его сын Егор Михайлов, 18 лет.
Позднее в документах появляются другие представители рода Храповицких.
В начале XIX века владение связано с Иваном, Александром, Павлом и Николаем Ивановичами Храповицкими.
В ревизской сказке 1834 года владельцем указан генерал-майор Иван Иванович Храповицкий.
Здесь история самого имения ещё требует отдельного исследования: когда и каким образом переходили владения внутри семьи, как именно делились земли между наследниками — всё это ещё предстоит выяснять.
Но к середине XIX века в наших документах возникает уже другое имя.
В ревизии 1850 года Рубежня связана с Дмитрием Сергеевичем Чебышёвым.
То есть за несколько поколений Огурцовы жили при разных владельцах, а сами деревни переходили из рук в руки.
Сегодня эти фамилии выглядят для нас просто историческими именами.
Но для крепостных крестьян это были не посторонние люди.
От владельца имения могло зависеть, где семья будет жить, кому будет принадлежать, куда её могут перевести.
Даже тот самый переход из Коровино в Рубежню невозможно полностью отделить от крепостного уклада той эпохи.
И здесь особенно поразительно, что документы, созданные когда-то вовсе не ради нас, сохранили так много.
Ревизии составлялись государством для учёта населения и податей.
Но через два века эти сухие государственные ведомости вдруг рассказали нам: кто был отцом, сколько было лет ребёнку, кто умер, кто стал приёмышем, кто переехал.
И даже сохранили тот самый поворот семейной истории: Коровино — Рубежня.
Третий брат
Если судьба Егора Егоровича стала для меня одной из самых человечески близких историй, то история Игната стала, пожалуй, самым настоящим расследованием.
Впервые его имя появилось почти случайно.
Я нашла метрическую запись о венчании прадеда Сафрона.
Для меня сам по себе этот документ был очень важен.
Я отправила его сыну. Мне хотелось, чтобы он увидел собственными глазами: его прапрадед и прапрабабушка когда-то действительно стояли в церкви, венчались, рядом стояли свидетели.
И среди этих свидетелей я увидела: Игнат Гаврилович.
Я выписала имя в блокнот. И рядом поставила знак вопроса.
Почему-то сразу возникла мысль: брат?
Отчество то же — Гаврилович. Деревня та же. Возраст мог подходить.
Но мысль — это ещё не родословная. Нужны документы.
Через некоторое время мой сын нашёл в интернете упоминания каких-то карточек ЗАГС на Огурцовых.
Сначала я вообще не понимала, что с ними делать.
В поисковой расшифровке данные выглядели странно. Одно отчество было распознано неправильно. Дети казались совершенно разными людьми, никак не связанными друг с другом.
Я отложила эти карточки в сторону.
Потом всё-таки открыла оригиналы.
И оказалось, что передо мной брат и сестра: Николай и Клавдия.
Их отец: Евдоким Игнатьевич Огурцов.
А семья связана с Рубежней.
И вот тут у меня словно второй раз сработал какой-то внутренний сигнал: Игнатьевич. Огурцов. Рубежня.
Неужели это потомки того самого Игната Гавриловича? Того, чьё имя стоит свидетелем на свадьбе Сафрона?
Если Евдоким — сын Игната, значит Игнат вполне мог быть третьим сыном Гаврилы Егоровича.
Но этого всё ещё было недостаточно.
Нужно было доказать.
Призрачная семья
Я стала искать Игната.
Нашла его венчание.
Нашла рождение его старшей дочери Анастасии на следующий год после свадьбы.
Очень хорошо. Но всё равно: где доказательство, что это именно наш Игнат?
И тут возник другой вопрос.
Если Игнат действительно брат Сафрона и Степана, почему его семьи нет в позднейших списках Рубежни?
В подворовых материалах 1917 и 1919 годов я вижу семьи Сафрона и Степана.
А Игната нет.
Как будто целая ветвь исчезла.
Для меня тогда это казалось почти невозможным.
Крестьянская семья. Рубежня. Все живут рядом. Куда мог исчезнуть целый дом?
Долгое время Игнат и его возможные потомки выглядели как какие-то призраки.
Они иногда возникали в документах — и снова пропадали.
Но оказалось, что никакой мистики не было.
Они уехали.
И постепенно след привёл нас сначала в Москву, а затем в Подольск.
«Вот они-то и попались»
После этого документы действительно начали сыпаться один за другим.
Нашлись дети Евдокима. Нашлись московские и подольские записи. Нашлись адреса.
Но оставался главный вопрос: Евдоким Игнатьевич действительно сын нашего Игната Гавриловича — или мы просто очень хотим, чтобы это оказалось так?
И вдруг появляется метрическая запись о рождении сына Евдокима — Александра.
А в восприемниках стоит: Игнат Гаврилович Огурцов.
Полное имя. Полная фамилия.
И вот тут у меня внутри было настоящее: тарарарам!
Вот они-то, голубчики, и попались.
Все оказались в одном документальном пространстве.
Игнат Гаврилович. Его сын Евдоким Игнатьевич. Внук Александр Евдокимович.
То, что до этого было гипотезой, превратилось в семейную связь.
А потом нашлась ещё одна важнейшая запись: в 1900 году в Москве у самого Игната Гавриловича и его жены Матрёны Игнатьевны родился сын Александр.
Теперь стало понятно и другое.
Почему Игната нет в Рубежне в поздних переписях? Потому что семья к этому времени уже покинула деревню.
Из Рубежни она вышла в совершенно другую жизнь.
Москва. Подольск. Городские профессии. Новые поколения.
И так появился третий брат.
Не по семейному преданию. Не потому, что кто-то его помнил.
А потому, что цепочка разных документов постепенно сложилась в доказательство.
Для меня это стало одним из самых сильных моментов всего расследования.
В семье знали о двух братьях.
А я вдруг смогла сказать: Нет. Их было трое.
Игнат вернулся в нашу семейную историю спустя больше ста лет забвения.
Ветка, которая продолжала жить
После этого уже невозможно было остановиться.
Если появился Игнат — значит нужно искать его детей.
Если есть Евдоким — нужно искать его семью.
И эта ветвь начала расти буквально на глазах.
У Евдокима Игнатьевича и его жены Татьяны Михайловны один за другим появились дети:
Надежда. Александр. Валентина. Николай. Клавдия. Вера.
Некоторые прожили долгую жизнь. Некоторые — совсем короткую.
Маленький Николай родился в сентябре 1920 года и умер через несколько недель.
Валентина умерла младенцем.
Из сухих карточек ЗАГС начала складываться настоящая семья со своими радостями и потерями.
Потом нашлись сведения о работе Евдокима.
Подольск тех лет постепенно начал приобретать для меня очертания настоящего места.
Заводы. Старые улицы. Троицкий собор. Дома. Адреса.
И люди, которых ещё совсем недавно я считала неизвестными однофамильцами, вдруг ходили по этим улицам, крестили здесь детей, работали, жили.
Александр
Особенно меня заинтересовала судьба Александра Евдокимовича.
Это уже не какой-то бесконечно далёкий родственник. Он был представителем поколения, близкого поколению моей мамы.
Нашлись военные документы.
По ним удалось подтвердить, что речь идёт именно о нашем Александре: в документе указана его мать — Татьяна Михайловна Огурцова.
Он погиб во время Великой Отечественной войны. Совсем молодым.
Теперь мне хочется узнать другое: успел ли он создать семью? Были ли у него дети? Если были — где они? Есть ли сегодня его внуки или правнуки?
Мы знаем даже адрес, по которому жила семья в Подольске перед войной: улица ВЛКСМ, дом 30.
Когда я думаю об этом, мне самой иногда трудно поверить, насколько далеко завёл первоначальный поиск одной даты на могильную табличку.
Когда-то я не знала даже даты рождения собственного прадеда.
А теперь ищу, в каком доме в Подольске жил его родственник перед войной.
И это уже совсем другой уровень близости к прошлому.
Есть и ещё один человек — Александр Игнатьевич Огурцов, которого я пока рассматриваю только как возможного родственника.
Возможно, он связан непосредственно с Игнатом Гавриловичем.
По нему уже сделан архивный запрос.
Может быть, ответ подтвердит нашу догадку. А может быть — наоборот, заставит отказаться от неё.
Теперь я уже спокойно отношусь и к такому результату.
Потому что задача не в том, чтобы любой ценой сделать дерево больше.
Задача — узнать, как было на самом деле.
Самый старый лист
Есть один документ, который мне особенно хочется показать каждому человеку, который когда-нибудь будет рассматривать это дерево.
Самая древняя найденная на сегодняшний день запись нашей семьи.
1782 год. Коровино.
И почти исчезнувший от времени лист ревизской сказки.
Я сама прочитала почти все документы, которые попадались мне за время исследования.
Постепенно привыкла к старому почерку. Начала различать буквы там, где раньше видела только закорючки. Научилась распознавать цифры.
Но этот лист оказался почти непроницаемым.
Когда открываешь его первый раз, первая мысль: Господи, что здесь вообще можно прочитать?
Чернила выцвели. Строки местами практически исчезли. Бумага как будто сама растворяет написанное.
Мне пришлось обратиться к специалисту — Татьяне Бурцевой.
Я очень благодарна ей за помощь.
Она нашла эту запись, помогла определить нужную семью и прочитать её.
Там были: Михаил Фёдоров — 45 лет. И его сын: Егор Михайлов — 18 лет.
Когда мне написали, что именно здесь находится, я снова открыла лист.
И долго смотрела.
А потом вдруг увидела сама.
Вот 45. Вот 18. Вот имя.
Как я раньше этого не видела?
Старинные документы обладают каким-то удивительным свойством.
На первый взгляд ты не видишь ничего.
Потом глаз постепенно привыкает.
И бумага словно начинает отдавать тебе спрятанное.
Сначала проявляется цифра. Потом буква. Потом целое слово.
Мне хочется попросить каждого, кто будет читать эту историю: не пробегайте этот лист глазами.
Остановитесь. Посмотрите на него долго. Не пытайтесь сразу прочитать всё. Просто всматривайтесь.
Может быть, через несколько минут вы тоже увидите то, что когда-то увидела я.
45. 18. Михаил. Егор.
И тогда это будет уже не просто моя расшифровка под картинкой.
Вы сами увидите людей, которые жили почти два с половиной столетия назад.
И от которых через огромную цепочку поколений появились мы.
Люди между строк
Наверное, самое сильное, что дали мне эти недели исследования, — совершенно новое отношение к людям на родословном дереве.
Сначала видишь имя. Потом дату рождения. Потом жену. Ребёнка. Следующую ревизию. Отметку о смерти. Переезд.
И постепенно человек перестаёт быть строчкой.
Именно поэтому мне так дорог Егор Егорович.
Именно поэтому я так радовалась Игнату.
Поэтому благодарна Даниле Иванову.
Поэтому хочется узнать судьбу Александра.
Я стала чувствовать, что все они — не «материал для родословной».
Это мои родные.
Очень далёкие. Иногда совершенно неизвестные. Но родные.
И я уже не могу смотреть на дерево как на геометрическую схему, где от одного квадратика идут линии к другому.
За каждой такой линией когда-то была настоящая человеческая жизнь.
А где женщины?
При этом я очень хорошо понимаю, насколько дерево ещё неполно.
Особенно это видно по женским линиям.
Женщин искать гораздо сложнее.
Они выходили замуж. Меняли фамилию. Уходили в другую деревню. Иногда переезжали ещё дальше.
И фамилия Огурцова исчезала из документа.
Но ведь сама женщина никуда не исчезала.
Она становилась матерью. Бабушкой. Прабабушкой.
От неё шла другая огромная линия потомков.
И где-то сегодня живут люди, которые относятся к нашей семье именно через эти пока потерянные женские ветви.
Я очень надеюсь, что со временем они тоже начнут возвращаться на дерево.
Так же как постепенно возвращаются неизвестные мужские линии.
Например, во время исследования я узнала, что у моего деда Сидора были братья Иван и Григорий.
Мы прежде почти ничего о них не знали.
Но ведь они не исчезли просто потому, что мы их не помнили.
Они жили. У них могла быть семья. Дети. Внуки. Правнуки.
Значит, где-то существуют ещё ветви, которые пока просто не встретились с нами.
Зачем нужен этот сайт
Именно поэтому мне хочется создать этот сайт не как памятник уже законченной работе.
Мне совершенно не хочется поставить точку и сказать: «Вот родословная Огурцовых. Всё установлено».
Это было бы неправдой.
Пустых мест здесь ещё огромное количество.
И я теперь воспринимаю эти пустоты не как недостаток. А как возможность.
Мне хочется, чтобы дерево оставалось живым.
Чтобы через год, через пять, через двадцать лет сюда мог прийти человек, увидеть знакомое имя и сказать:
— Подождите. Это мои.
И добавить то, чего не знала я.
Имя. Дату. Фотографию. Историю бабушки. Письмо прадеда. Семейную легенду. Исправление к моему выводу. Новый документ.
Мне хочется, чтобы люди не просто смотрели на это дерево, а участвовали в нём.
Чтобы оно росло.
В глубину — к корням.
В ширину — возвращая потерянные ветви.
И вперёд — к новым поколениям.
Наверное, именно ради этого и нужно делать такую работу не только для себя.
Моей маме
Эту историю я прежде всего посвящаю своей маме.
За время исследования я много раз думала: как же мне жаль, что её сейчас нет рядом.
Я представляла, как показывала бы ей найденную метрическую запись.
Как спросила бы:
— Мам, а этого ты помнишь?
— А тебе про него рассказывали?
— Посмотри, вот здесь твоя бабушка.
— А вот здесь твой дед.
Мне трудно представить, сколько радости она испытала бы, увидев всё это.
Но ещё труднее представить, насколько счастлива была бы я, если бы могла прожить этот месяц вместе с ней.
Многое в этой истории вообще сохранилось только потому, что когда-то она и её родные рассказывали нам какие-то вещи.
Тогда я не знала, что однажды буду проверять эти рассказы по архивным документам.
Наверное, так и существует семейная память.
Одно поколение рассказывает. Другое не всегда понимает, насколько это важно. А третье вдруг начинает искать.
Моему сыну
И, конечно, я посвящаю эту работу своему сыну.
Он оказался рядом с самого начала, хотя тогда мы ещё не знали, что это начало.
Он ходил вместе со мной по заросшей Рубежне.
Искал камень возле исчезнувшего дома своей бабушки.
Стоял рядом со старым безымянным крестом Сафрона.
На следующий день после той первой встречи пошёл в военкомат за сведениями о Степане.
Позже сам находил в интернете упоминания документов, которые сначала казались совершенно посторонними, а потом приводили нас к целой потерянной ветви.
Он — моё продолжение.
И мне очень хочется верить, что однажды уже он станет свидетелем того, как это дерево продолжит расти без меня.
Всем, кто есть на этом дереве
Но если говорить шире, я посвящаю эту работу всем людям на этом дереве.
Я действительно считаю их своими родными.
Всех.
Тех, кого знаю по фотографиям.
Тех, о ком слышала от мамы.
Тех, чьё имя впервые увидела месяц назад.
И даже тех, от кого пока осталась только одна строка в старой ревизской сказке.
Мне было бы необыкновенно интересно поговорить с каждым из живущих сегодня родственников.
Узнать их историю. Посмотреть их фотографии. Услышать их воспоминания.
Поэтому, если когда-нибудь вы найдёте здесь свою семью, не оставайтесь просто читателями.
Приходите. Пишите. Рассказывайте. Дополняйте.
Может быть, вы знаете то, чего не знаю я.
Может быть, у вас дома лежит фотография человека, которого я видела только как имя.
Может быть, вы храните семейный рассказ, который соединит два документа, между которыми я пока вижу пустоту.
И тогда это будет уже не моё дерево.
Это будет наше дерево.
Вместо заключения
Когда-то всё началось с одного камня, который мы так и не нашли.
Потом появился старый крест без имени.
Мне хотелось только сделать табличку.
Написать: Сафрон Гаврилович Огурцов. И поставить даты его жизни.
Я не знала тогда этих дат.
Не знала, где искать.
Не знала, что такое ревизская сказка.
Не знала Михаила Фёдорова.
Не знала Егора Михайлова.
Не знала судьбы Егора Егоровича.
Не знала Данилу Иванова.
Не знала, что именно с Егором наша семейная история перейдёт из Коровино в Рубежню и что Огурцовы проживут там больше ста лет.
Не знала, что когда-то их деревни принадлежали Храповицким, а потом в документах появится Чебышёв.
Не знала, что у Сафрона и Степана был ещё один брат.
Не знала Игната.
Не знала Евдокима.
Не знала его детей.
Не знала, что семейный след уйдёт из маленькой смоленской деревни в Москву и Подольск.
Не знала адреса дома, где перед войной жила одна из ветвей.
Ничего этого не было в моей памяти.
И всё это было в прошлом.
Нужно было только дойти до него.
Теперь, когда я смотрю на дерево, я понимаю, насколько странно устроена семейная память.
Человек может исчезнуть из неё почти полностью.
Через сто лет никто не будет знать даже его имени.
И всё-таки где-то останется строчка.
Свидетель на свадьбе. Отчество ребёнка. Имя восприемника. Помета о переводе из одной деревни в другую. Возраст на почти стёртом листе.
И если собрать эти маленькие следы вместе, человек возвращается.
Так вернулся Игнат.
Так вернулся Егор Егорович.
Так вернулся Михаил Фёдоров.
Так постепенно возвращаются остальные.
Поэтому я не хочу заканчивать эту историю словами: «Родословная составлена».
Нет.
Она только начала жить.
В ней ещё будут новые люди. Новые фотографии. Новые документы. Новые ошибки и новые исправления. Новые открытия.
Кто-то ещё найдёт себя на этом дереве. Кто-то вернёт в него свою забытую ветвь. Кто-то продолжит мой поиск.
И, наверное, это самое лучшее, чего я могу пожелать этой работе.
Чтобы однажды человек, которого я никогда не знала, открыл этот сайт, долго смотрел на старое имя и вдруг понял:
«Это мой человек. Это моя семья».
И добавил ещё одну веточку.
Тогда дерево продолжит расти.
А значит, история не закончится на мне.
Когда-то в нашей семье помнили двух братьев — Сафрона и Степана.
Теперь мы знаем: их было трое.
Третий брат вернулся.
Вернулись люди, о которых мы ничего не знали.
Вернулась история дороги из Коровино в Рубежню.
Вернулись имена с почти исчезнувших страниц XVIII века.
И теперь мне кажется, что именно в этом и есть смысл всей моей работы.
Не просто установить, кто от кого родился.
Не просто нарисовать правильные линии между именами.
А вернуть человеку его место в семейной памяти.
Потому что пока мы произносим их имена, пока смотрим на их документы, пока рассказываем нашим детям, кто они были, — они не исчезли.
Они снова с нами.
Лариса Кремлева-Баранникова-Огурцова
